Жилой дом "Cтольник"
Проектная организация: А-Б (Арт-Бля)
наше мнение мнение архитектора мнение критики ваше мнение
Жилой дом «Стольник»


Жилой дом «Стольник»
Жилой дом «Стольник»

Жилой дом «Стольник»
Жилой дом «Стольник»

Жилой дом «Стольник»






Жилой дом «Стольник»
Малый Лёвшинский переулок, 5
Проектная организация: бюро «А-Б»
Архитекторы: Андрей Савин, Михаил Лабазов, Андрей Чельцов, Максим Коган, Александр Вейс, Константин Поспелов
Конструктор: Александр Бочков
Заказчик: ЗАО «Стольный Град»
2000 - 2003

наше мнение

Когда бюро «Меганом» построило жилой дом в Молочном переулке, журнал «Проект Классика» назвал его «нечаянным манифестом нового поколения». Построенный в заповедных переулках Остоженки, он никак не реагирует на морфотипы окружающей застройки, но реабилитирует возможность формы как таковой, опираясь при этом на вполне классицистскую схему: циркумференция и парадный газон перед ней.

Не успела Москва подивиться этому дому, как поспел следующий манифест - и куда более радикальный. Он построен неподалеку, в не менее заповедных переулках Арбата, сделан столь же качественно, также несет в себе память о классических принципах организации пространства, но являет собою гораздо более жесткий вызов среде.

Среда - Малый Лёвшинский переулок и окрестности - принадлежит к разряду «культовых». Арбатские переулки - главнейший московский миф, сотканный из богатого культурного прошлого («здесь когда-то Пушкин жил, Пушкин с Вяземским дружил»), легкого налета оппозиционности (стрельцы, бояре, Окуджава), причудливой топографии (Кривоарбатский да Кривоникольский), ореола престижности (дворяне, миллионеры начала века, члены ЦК, новые русские). В реальности это тихий московский центр, где намешаны классические особняки, доходные дома модерна, цековские башни 80-х, а также тусклые домики советской эпохи. Один из которых - послевоенная пятиэтажка, стоящая «покоем» наискосок от нашего дома, с оградой и обширным двором - задает всему переулку эдакий усадебно-домашний образ.

Подобная домашность считается одной из определяющих ценностей Москвы. Из пиетета к ней (а также из страха перед новой архитектурой, которая все 70-е - 80-е действительно только уродовала город, и последовавшей за этим атрофии профессии вообще) и вырос «средовой принцип». Именно он определял все 90-е годы градостроительную политику в центре. Все - от новоделов до вполне стильных зданий Александра Скокана или Сергея Киселева - строилось в жестких рамках ограничений. Быть не выше, не «громче», не «болтливей», короче - ни в коем разе не ярче того, что вокруг. А главное - воспроизводить «дух места», что понималось буквально: если рядом портик - возводим колонны, если где-то просматривается башня - лепим башню.

Архитектура же дома в Лёвшинском не мотивирована ничем. Ни его форма, ни детали, ни материалы никак не связаны с окружением. Это абсолютный взрыв, сравнимый если не с Бильбао Фрэнка Гери, то уж с Хааз-хаусом Ханса Холляйна - точно. Правда, границы этого взрыва очерчены все же довольно строго. За красную линию дом не вылезает, и по высоте (да и по массе) он вполне соотносим с соседним домом начала века. И тем не менее, диссонанс очевиден. Масштаб дома - не переулочный: хоть он и загнан «под обрез», из спускающихся к Пречистенке переулков выглядит так, словно «вырос гриб лиловый и кончилась земля». Материалы - стекло, металл, гранит - тоже плохо вяжутся с бедностью окрестной фактуры. Ни с какими приметами окружающей архитектуры (эркера одного соседа, балкончики другого) не рифмуется. Не брат он не только тому, что было, но и тому, что появляется - например вполне классицистскому дому Ильи Уткина на углу с Большим Лёвшинским. Но самое главное, конечно, форма. Как бы дом не укладывался в пресловутый бассейн визуальных связей, образ его все равно слишком активен и экстравагантен для этого тихого места.

Нечастые примеры подобной радикальности иногда, бывает, объясняют изгибом переулка, требованиями инсоляции, открывающимся где-то там видом на храм, причудливым узором подземных коммуникаций. Тут же ничего такого нет. Вид на храм открывается, но только из апартаментов шестого этажа. То есть, мы имеем вызов городу в чистом виде. Что, конечно, замечательно в парадигме отхода от средового принципа (среду все равно не спасли, а блестящей архитектуры не получили), но все равно не дает ответа, почему именно так.

Мало того, что форма здания явно обусловлена не местом, она не особенно мотивирована и функционально. На жилой дом здание ну никак не похоже. И дело даже не в материалах: перебор стекла в жилье наблюдается повсеместно - взять башни у метро «Кунцевская» или дома «Архиздрава» на Ленинском. Дело опять же таки в форме. Дом настойчиво требует обратить на себя внимание, он кричит. А это свойство архитектуры совсем иного назначения. Таким полагается быть музею современного искусства, театру, клубу. И если искать в истории мировой архитектуры аналоги нашему дому, то ими как раз и окажутся: клуб Русакова, филармония Шаруна, сиднейский оперный театр. Приходит на ум и что-то из экспрессионизма: башня Эйнштейна, мендельсоновский же проект завода «Красное знамя». Или что-то более позднее: капелла в Роншан, храм в Такарацука. Из жилья - разве что шаруновская вилла Шминке в Любау да его же комплекс «Ромео и Джульетта» в Штутгарте.

Аргумент типа «на жилье не похоже» на ЭКОСах часто используется в качестве ключевого обвинения, но это все равно что сказать владельцу «порша»: «Что-то ваша тачка на мой «жигуль» не похожа». Пан Тыква вообще в тыкве жил и ничего. В конце концов, на рынке сегодня сотни вариантов фасадов, и если кому-то не хочется жить в доме, похожем на офис, он найдет себе курятник с нужным количеством балконов. Что же касается планировок, то тут придраться к «Стольнику» сложно, а причудливый изгиб фасада только помогает улавливать свет.

Но кроме того, что дом не похож на жилой, он вообще возмутительно не похож ни на что из того, что есть сегодня в московской архитектуре. А в ней, по сути, два источника формообразования: призма и цилиндр. Ну, еще их комбинация. Призма хоть и наиболее естественна, но наименее интересна. Хотя бы потому, что всякий параллелепипед отсылает к той советской архитектуре, которая скомпрометировала и профессию, и ее носителя - к хрущобам, стекляшкам и прочим разновидностям коробок. Цилиндрическая же форма - ее противоположность (а кроме того - ссылка на то лучшее, что у нас было - конструктивизм). И вот они друг с другом борются, а лучше всего получается именно их комбинации - потому, что естественность тут сходится с жестом в равных пропорциях.

Здесь же нечто гораздо более хитроумное, не поддающееся разложению на простые геометрические фигуры. Можно, конечно, слукавить и найти в здании классические мотивы. Очевидны, например, симметрия, четкое тектоническое построение (мощный низ и легкий верх), трехчастность: стилобат с колоннами, середина и два этажа прозрачных пентхаузов. Есть и некий намек на усадебность: два разлетающихся ризалита и козырек в роли ограды.

Но как-то все это смешно, а счесть постмодернистской иронией тоже не получается: и тонка она слишком, и адресат невнятен, и смысл ее как-то не вербализуется. Скорее уж это такой глобальный стеб. Но когда произносишь словосочетание «стеб монументальный», в голову лезет всякое церетели. То есть то, что прикидывается красотой, и что все-таки понятно. Но хотя наш дом вполне скульптурен, это явно не тот розлив. И если отрицание предыдущего периода для всякого искусства нормально, то такого, чтоб отрицалось вообще все, новейшая московская архитектура еще не знала.

Здание, как мы выяснили, противостоит всему: месту, функции, времени. То есть, дом фактически ниоткуда. Но так не бывает. И тут самое время обратиться к авторам. На самом деле архитектурное бюро «А-Б» называется «Арт-Бля». Именно под этим именем вот уже 15 лет они являются частью русского хэнд-мэйд-поп-арта. И чего они только не вытворяли. Воодружали над Пресней развеселые грибы небоскребов, перебрасывали через Москву-реку мост виртуалов, собирали башни из щепок, запускали в дом ублюдков, занимались прикладной ихтиологией, превращали Ленина в сфинкса, фотографировали свои попы у Киевского вокзала, присобачивали Красноярскому музею глаза, ваяли стулья, инсталляции, делали журнал «Птюч», строили модернистские избы, забойные интерьеры и такие вполне серьезные объекты, как торговый центр «Домино» на Ленинском проспекте или здание «Сибнефти». Из одного этого перечисления ясно, что это единственное в Москве архитектурное бюро, которое живет своей жизнью, абсолютно не парится насчет места в общем строю, и кладет с прибором как на Ресина, так и на Ревзина.

От команды с таким названием следовало ожидать чего-нибудь подобного. И хотя, выйдя на деловой простор, имя свое они урезали до «А-Б», но суть сберегли в неприкосновенности. В чем же она? Любимые формы «Арт-Бля» - это шары, пузыри, яйца, всевозможные округлости и вздутости. Их проекты (как реальные, так и самые завиральные), собранные вместе на какой-то «Арх-Москве», производили впечатление гирлянды воздушных шариков, которые надувались то целиком, то фрагментарно. Эта перманентная и повсеместная беременность свидетельствует о том, что живут эти здания по законам тела. А легкое их уродство отсылает к эстетике безобразного, но естественного, эдакий Люсьен Фрейд. Впрочем, еще точнее обозначить этот вектор как раблезианский.

«Арт-Бля» сложилась в 80-е годы, когда культовым автором у творческой интеллигенции был как раз Михаил Бахтин. Его книга о Франсуа Рабле стала библией именно потому, что в ней удивительно свободно трактовалась запретная тема. А она табуировалась 70 лет: в СССР не было не только секса, но и вообще – тела. Оно, как стало модно выражаться, было репрессировано – а параллельно с освобождением сознания началось и его освобождение. Женщины скинули лифчики, мужчины надели бриджи, народ повалил в фитнес-клубы и солярии, «маленькая Вера» рванула в койку, а другим секс-символом стала Маша Калинина, победительница первого конкурса красоты. Вошли в моду пластические операции, главным спортом стало плавание, нудисты оккупировали Серебряный Бор, на обложках журналов засверкали первые сиськи, тетеньки подсели на похудание, дяденьки – на качалово, гомосексуализм перестал быть латентным, а слово «пидор» - ругательным.

Однако, «Арт-Бля» педалировало не эту глянцевую телесность, а именно раблезианскую, связанную с материально-телесным низом. Тело классическое, правильное и статичное, их интересовало мало. Их возбуждало тело живое: чихающее, рыгающее, пукающее, писающее и т. д. Поэтому их проекты далеки как от хулиганств Уильяма Олсопа – неизбежно архитектонических, так и от ставшей вскоре модной биоморфии – слишком серьезной и пафосной. У «Арт-Бля» есть не только тело как таковое, но и его жизнь, и не только пристойная, а часто скабрезная, а значит - веселая. Это тело пучит, распирает, на нем пузырятся гигантские прыщи, они наливаются яркими цветами, и во все стороны торчит.

Удивительнейшим образом это формообразование просочилось и в элитный дом. Совершенно очевидно, что два скругленных ризалита - это две коленки, а между ними – гипертрофированный клитор с лестницей. Правда, авторы уверяют, что это никакие не коленки, а коринфские капители, тем более, что в перспективе в раструбах металлоконструкций появится зелень, а стену лобби украшают ар-дековые квадраты с графикой, иллюстрирующие эволюцию капители... Но и капитель коринфская, как известно, вещь, напрямую связанная с телом. Ведь как все было? Юная гражданка Коринфа умерла, а ее кормилица поставила над могилой корзину, прикрыв любимые вещи покойной куском черепицы. Под корзинкой оказался корень аканта, который пустил стебли, и, не находя себе выхода, загнулся в виде волют. Все это увидел проходивший мимо Каллимах, который и сообразил сделать из корзинки капитель.

Витрувий называл этот ордер «девичьим», тогда как дорический считался «мужским», а ионический – «женским». Однако, если некоторые ученые трактуют коринфский ордер как «девственный», поскольку почила та девушка, не вкусив радостей плоти, то другие, совсем наборот, уверяют, что барышня была проституткой, и вообще словосочетание «коринфская девушка» обозначало куртизанку. Важна тут, естественно, не истина, а сама возможность таковой амбивалентности – вполне бахтинской. Сам предмет спора – девственница или проститутка – уже очевидно зациклен на эротическом моменте. То есть, на теме тела. Ну, а то, что оно может быть как возвышенно-прекрасно, так и сниженно-комично, и есть главная его характеристика. Как и всей русской обсценной лексики. «Без «Бля!» - справедливо замечает один из авторов дома, Андрей Савин, - в нашей стране ничего не делается. Это слово рождает чувство гордости, радости и здоровья».

Так и этот дом – он, конечно, «бля!» в том смысле, что осточертел уже средовой психоз, хватит лепить новоделы с колоннами, все продали, пропили, и собака пропала, сука, падла, невозможно жить в этой стране. Но в то же время – это такое радостное и конструктивное «бля!»: а мы все равно построили, не сдалися, выжали, выдюжили, выстояли, торчим. Поэтому и трактовать здание можно совершенно по-разному. И как хай-тековский взрыв, не имеющий ничего общего с контекстом. И как вполне классическую композицию, интерпретирующую мотив коринфской капители. И как живое тело. В «капителях» которого когда-нибудь, невзирая на московский климат, прорастет что-нибудь зеленое – как сумел лист аканта пробиться сквозь корзинку с черепицей. И как пробился сквозь чиновничьи препоны этот необычный проект – прогнувшись разве что немного капителями.

Впрочем, все это интерпретации, простор к которым дом дает широчайший. Главное же то, что это первое в Москве здание, не имеющий никаких иных источников формообразования, кроме авторского стиля архитектора. Я так сказал - и баста.

Николай Малинин. БУНТ СТРЕЛЬЦОВ ЛЁВШИНСКИХ или ДОМ НИОТКУДА. «Проект Классика», 2002, № 7
http://www.projectclassica.ru/m_classik/07_2003/07_classik_07a.htm

мнение архитектора

Андрей Савин:

- Что мы имеем в окружении? Башня брежневских времен, надстроеный дом 1930-х годов, перед ним – доходный дом начала ХХ века, за ним – художественная школа и старинная усадьба, памятник архитектуры. Невероятный конгломерат: каждой твари по паре. А на Градсовете слышим: как вы можете разушать историческую среду?

Михаил Лабазов:

- И в этой перспективе для нас главной становится логика развития пространства.

Андрей Савин:

- Отношение к пространству как к ландшафту. Мы ставим осевой дом…

Михаил Лабазов:

- …потому что не видим вокруг никаких реперов. Не на что опереться – у нас есть фронт улицы и все.

Андрей Савин:

- Задается новый масштаб. Имеем право: Москва – не Питер, не Рим, не Флоренция.

Михаил Лабазов:

- Другой исходный момент: избежать просматриваемости окно в окно. Избранная геометрия плана позволяет максимально раскрыть квартиры вовне, увеличить угол обзора, раскрыть в квартиру перспективу улицы.

Андрей Савин:

- На первый взляд кажется, что авторы стремились выделиться. На самом деле, мы все тщательно продумали. Кстати, наша логика была сразу же понятна заказчику.
Если говорить о материалах, то гранит, конечно, не самый удачный выбор для этого дома. Здесь должен быть материал менее адресный. Но статус дома не располагал к вариабельности.

Андрей Чельцов:

- Пытаясь охарактеризовать специфику присущего нам способа проектирования или творческого метода, я бы, как это ни парадоксально, назвал его контекстуализмом. Каждый раз на каждое конкретное место мы совершенно по-разному реагируем.
Город необходимо воспринимать как средоточие людей. Либо это разноязычная, космополитичная, ярко разодетая, крикливая, улыбающаяся толпа индивидуальностей, либо это серые, неулыбчивые шеренги среди пасмурной погоды, метели, слякоти и снега. А благодаря таким вот «штукам», как наш дом, город пытается стать городом, а не большой деревней.

«Архитектурный вестник», 2004, № 3 (78)
http://archvestnik.ru/0403/frame_0403_rus.htm

мнение критики

Сергей Ситар АРТ-БЛЯ, БАХТИН И РАБЛЕ «Проект Россия», 1995, №1
Никита Токарев. ПОЭМА БЕЗ ГЕРОЕВ. «Проект Россия», 1999, № 13
Марина Хрусталева. ТРИУМФ КАПИТАЛИЗМА С ЖЕНСКИМ ЛИЦОМ.
Дмитрий Фесенко. АРХИТЕКТУРНОЕ БЮРО «А-Б»: НА ВЫХОДЕ ЗА ПРЕДЕЛЫ АРХИТЕКТУРЫ. «Архитектурный вестник», 2004, № 3 (78)

ваше мнение

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Старый Арбат

Старый Арбат

 

 

 

 

 

 

 

 

Хааз-хаус Ханса Холляйна

Дом Ильи Уткина

Дом Ильи Уткина

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ваше мнение

Гость | 3008 дн. 16 ч. назад
Архитектурное чудовище, место которому на шоссе и никак не в центре, в историческом переулке близ Арбата.

Ощущение что архитектор никогда не был в районе и тем более на территории под застройку.
Понятие контекста ему чуждо и уважением к окружению исторического центра не обременен.

Собственное выпендрежное "Я" - прет из всех бездарных и ничем не обоснованных изысках этого каменного урода.

Убогие окна на задней стороне дома показывают, насколько это обычный сарай - который решили с помпой и гонором выдать за что-то до омерзения "современное".

Массивные колонны с обратной стороны так и не облицованы до конца. Ржавые двери тех-помещений окружены шмотками незащищенного утеплителя.

Кровля выполнена с нарушениями и с 2009 по 2010 полностью переделывается из-за отсутствия герметичности таковой.

Не зависть - а страх за такое вырождение вкусов и профессиональной этики берет.
barsov | 3193 дн. 17 ч. назад
Результат реализации ограниченного числа творческих идей в конкретном сооружении. При малой высоте здания получилось тяжеловесно и депрессивно. Идеи, кстати, все старые, под сто лет им. Жаль, что эта крокодабала будет долго мозолить глаза.
keda | 3270 дн. 10 ч. назад
А может хватит уже пихать этих инопланетных гибридов куда не попадя? Все хотят быть оригинальными, а в итоге Москву загадили фигуристыми и стеклянными уродами =(
Евгения архитектор из Вологды | 3735 дн. 16 ч. назад
Мне это нравиться! Ведь это смелые решения, к которым очень следует не стандартно подступать!)
Федунина Светлана | 3787 дн. 20 ч. назад
Супер!
Не имеет - привычного для обывателя - облика жилого дома. Но это - очень стильное, красивое, выдержанное в цвете и форме здание. Удивительно, что совершенно не разрушает и не контрастирует с устоявшейся застройкой, но превносит новое, современное, рациональное и образное.
Перейти к обсуждению на форуме >>